Этой статьей я закрываю свою большую серию клинических разборов «Анатомия бездны». Мы подробно препарировали грандиозный нарциссизм Толстого, пограничный хаос Есенина, тяжелейший мазохизм Анны Сниткиной и ледяное деструктивное мортидо Лермонтова.

Но сегодня наш прожектор ясности наконец-то направлен на светлую сторону этой луны — на Александра Сергеевича Пушкина. И на то, как советская школьная система умудрилась сотворить с ним самый изощренный фокус: кастрировать его бурлящую витальность и затащить на стерильный, мёртвый постамент.

Всё началось с экзистенциального вопроса, который мне как-то прислали в личку: «Что такое реальное благополучие и автономия? Кто благополучнее: монах-отшельник или наше всё — я жить хочу, чтоб мыслить и страдать?»

В самой этой формулировке заложена главная ментальная ловушка, в которой веками варится наше общество. Школьные методички упорно предлагают подросткам только два пути: либо уйти в ментальную изоляцию и спрятаться от жизни (монах), либо остаться в мире, но обязательно волочить за собой адское, благородное страдание, потому что так завещали классики. Третьего — здорового, автономного пути — в школьной программе физически не предусмотрено.

И самое парадоксальное во всей этой истории — то, как созависимая система умудрилась натянуть монашескую рясу «благочестия» на абсолютно живого, брызжущего во все стороны Либидо Александра Сергеевича.

Давайте снимем этот сухой гипс и дольём в финал чистой, неприкрытой сочности. Посмотрим на исторические факты:

Пушкин был кем угодно, только не стерильным идолом. Он был ходячим, бурным праздником витальности. В его жилах бурлил такой профицит энергии, что светское общество буквально задыхалось рядом с ним. Наше всё обожал цыганские хоры, кутежи, во во время которых шампанское лилось рекой, и был безумно азартен. В карты он играл отчаянно, проигрывая целые состояния и закладывая главы ещё не написанного «Евгения Онегина», а потом на этом же драйве создавал шедевры. Он был запредельно дерзким: до роковой встречи с Дантесом Пушкин вызывал на дуэли и принимал вызовы почти тридцать раз! Он мог явиться на поединок, лениво есть черешню из фуражки и сплёвывать косточки под пулями соперника. В этом не было лермонтовского желания уничтожить другого — в этом было абсолютное, пиковое бесстрашие человека, который безумно любит жизнь и играет с ней на своих условиях.

Пушкин обожал женщин, и это была чистая, здоровая, плотская страсть без нарциссических перверсий и манипуляций. Свой знаменитый «донжуанский список» он писал с искренним восторгом и благодарностью к каждой. Он не ломал их через колено, как Печорин, он ими восхищался, воспевал их ножки, их смех и их живую силу. Даже его женитьба на Наталье Гончаровой — первой красавице Петербурга — была актом завоевания лучшего ресурса из точки тотального профицита: «Я хочу самую красивую, потому что я могу себе это позволить». Он брызгал этой либидозной энергией так сильно, что его стихи до сих пор вибрируют на уровне рецепторов.

Его культовая фраза «я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» — это не про мазохистическое желание терпеть абьюз и выносить чужие ментальные горшки. Это манифест живого человека, который согласен проживать всю полноту бытия, со всеми её рисками, страстями и ошибками, и платить свою цену за право быть свободным.

Но если мы посмотрим ретроспективно на всю нашу серию разборов, то увидим чудовищную закономерность.

Школьные уроки литературы системно кастрировали русскую классику. У одних авторов (Толстого, Лермонтова, Достоевского) они тщательно вылизывали и прятали тяжелейшую, опасную психопатологию, выдавая созависимость и мизогинию за добродетель. А у Пушкина они под корень вырезали саму жизнь, рок-н-ролл, витальность и либидо, превращая бурлящий океан в пресный диетический кисель из учебника.

Система панически боялась живого человека, потому что живым, профицитным и чувствующим человеком невозможно управлять. Им нужен был удобный, безопасный винтик.

В терапии мы часто занимаемся именно этим — очищением своего «сосуда» от этих мертвых школьных интроектов. Психика возвращает себе право сказать твердое каменное «Нет» тому, что разрушает ресурс, и сказать «Да» своей собственной витальности.

Настоящее благополучие — это право личного выбора. Право не выбирать ни монашескую изоляцию, ни созависимый ад. Право жить свою собственную, наполненную чистым ¡Azúcar! жизнь.

Наша большая серийная ревизия окончена. Мы сняли нимбы, препарировали бездны и вернули классикам их настоящие человеческие лица. И я рада, что именно из этих живых разборов и консилиумов в комментариях сейчас рождается моя первая книга «Анатомия бездны».

А как вы сейчас, оглядываясь на всю эту серию, чувствуете: удалось ли вам сбросить с себя эти душные школьные «корсеты» и разрешить себе просто быть живыми, а не идеальными? Какой из семи разборов отозвался в вас сильнее всего? Давайте подведем итоги в комментариях.

Лана Утенкова